amentus (amentus) wrote,
amentus
amentus

Мир праху.

Умер Алексей Юрьевич Герман. Царствие небесное.

По этому поводу будет сказано много, ибо смерть, несомненно, знаковая – это не просто уход из жизни пожилого, много совершившего на своем поприще человека. Это один из маркеров конца целой эпохи   вырождения доблестной российской интеллигенции. Процесс этот начался не с Германа, однако творчество Алексея Юрьевича, несомненно, явилось достаточно сильным катализатором. Тем оно и интересно.

Не будучи знакомым лично с покойным режиссером, я могу судить о нем только по его творениям и достаточно редким, но очень содержательным интервью, которые мне приходилось видеть, слышать и читать в прессе. Но не думаю, что то, чего я не знаю, принципиально изменило мое представление о нем.

Для меня Алексей Герман – один из самых ярких, самых талантливых представителей того направления в позднесоветском и постсоветском искусстве России, которое я для себя определяю как «грязная эстетика». Лейтмотив этого направления – БЕЗИСХОДНОСТЬ., порождающая соответствующий колорит, типажи, пластику, интонации. В этом мире происходит много чего: войны, тяжелый повседневный труд, подвиги и злодейства, любовь, ненависть – и все это НИЗАЧЕМ. Черно-белость и грязь.

В фильмах на военную тематику такая трактовка происходящего может быть вполне уместна. Во всяком случае, можно и так представить войну. А вот «Лапшин» меня озадачил и насторожил откровенно. Потому как вскоре после просмотра я перечитал роман Юрия Германа «Всего один год», героев которого вывел на экран Алексей Герман. И сначала не мог понять, зачем сын не просто «прочитал по-новому» творение отца, а вывернул это творение наизнанку. Еще в процессе съемок в одном из интервью режиссер объяснял, что, хотя действие романа происходит в Ленинграде, он снимает в провинции, потому как в современном городе тот Ленинград снять уже невозможно. Он, конечно, лукавил: в позднесоветском Ленинграде и его пригородах, при всех глобальных изменениях архитектурного ландшафта и быта, тот Ленинград еще можно было разглядеть. Очень даже можно. Было бы желание.

А желания-то как раз и не было. Иначе чем объяснить, что у Юрия Германа Иван Лапшин, чисто выбритый, крепко растершийся одеколоном, выходит на залитую весенним солнцем площадь Урицкого и милиционер в безукоризненно-белом летнем кителе отдает ему честь – а у Алексея Германа Иван Лапшин в чем-то потертом разгуливает по кривым убогим улочкам по щиколотку в грязи?

Это не «снятие пафоса» эпохи первых пятилеток – это именно пафос черно-белости и грязи, этакий брейгелевско-босховский гротеск. Итог героической жизни и деятельности этого Лапшина – печален и бессмыслен. Помните: «а город уже шагнул в степь»…и ничего не изменилось, кроме покроя шмотья. Никаких других слов не нашел маэстро для людей которые жили, не жалея себя, шли под ножи и пули, корчевали скверну – и ведь выкорчевали! И насадили те самые сады, в которых не они сами, так мы успели еще погулять! За что ж он их так?! Уродами-то выставил?!

«Хрусталева» я уже, конечно, всерьез не смотрел – ибо в очередном интервью-откровении маэстро, уже грузный, тяжелый, покачивая головой с плеча на плечо как китайский болванчик, поведал мне, что «Сталин уничтожид 80 миллионов моих соотечественников». Повеяло крепкой диссидентской тошнотиной, пару эпизодов чисто проходных, посмотрел, запах усилился и мне все стало ясно.

Кроме одного. Как дошел до жизни такой? У каждого ведь свой путь к «грязной эстетике». Мне всегда было интересно это понять. Старший сводный брат Алексея Юрьевича, Михаил Юрьевич Герман, махровый, кстати, антисоветчик, написал редкостную по откровенности книгу, «Сложное прошедшее» - его путь мне понятен. (и он в этой книге, вспоминая работников лениградского УГРО, приходивших в гости к отцу, свидетельствует: это были молодые, сильные, веселые и красивые люди, совершенно не похожие на угрюмых киношных сыщиков). Ну а что же Алексей Юрьевич?

Все разъяснилось совершенно неожиданно: в одном из интервью, уже после «Хрусталева», он тоже проявил откровенность, и поведал, что его родители первоначально были против его появления на свет. Причем настолько, что мать – забиралась на стремянку и прыгала на пол…

Нежеланный ребенок, которого только после некоторых раздумий решили сохранить. Да еще и знающий об этом.

Это объясняет многое, если не все. Были, конечно, и другие жизненные перипетии, о которых я не знаю, но этого вполне достаточно, чтобы понять.

Нежеланные дети редко бывают счастливы и редко видят прелесть мира. Впрочем, Алексей Юрьевич отнюдь не был лишен восприятия этой самой прелести – я слышал, как он говорил о пронизанном светом просторе Невы перед Стрелкой Васильевского острова. Однако воспроизвести этот самый светлый простор в своем творчестве он не мог. Во всяком случае, я такого не увидел, и не только я. Свет есть, а простора – нет. Это душный, маленький мир, хотя в нем как будто происходят большие события. Каждый кадр действительно выверен, детали до противности достоверны – а в целом тягостно до жути.

И еще одно, самое главное признание: «Отец любил людей, а я, вообще говоря, не люблю.»

И это верно и честно. Отец мог написать: «Дорогой мой человек».

Сын – не мог.

Еще раз повторяю – речь не о таланте как таковом. Талант был, несомненно, велик. И этот самый талант пришел к претворению до боли достоверных воспроизведений фрагментов человеческого бытия – в перманентно длящийся кошмар.

Больше ничего, кроме того, что мы живем в кошмаре, этот талант поведать нам не мог.

Относительно Хрусталева, он поведал, что хотел оставить память: как мы жили.

Вы можете поверить, что Герман, который написал «Дорогой мой человек» - жил так?!

Я – не могу.

Но Герман, который снял «Хрусталева» и его сотоварищи по творчеству уверяли и продолжают, выпучив глаза, уверять, что именно так и жили.

Может быть, это одна из причин, по которой его отовсюду гнали и фильмы клали на полку. Помимо традиционных разборок в «творческом сообществе», где все грызут друг друга и суетятся, как пауки в банке, есть ведь и еще одно. ОЧЕНЬ ТРУДНО И НЕПРИЯТНО ТЕРПЕТЬ РЯДОМ ЧЕЛОВЕКА, КОТОРЫЙ ПРОСТО НЕ ЛЮБИТ ЛЮДЕЙ. ДА И ЕЩЕ И ПЫТАЕТСЯ ИХ ПОУЧАТЬ, ФИЛОСОФСТВОВАТЬ, ПРОРОЧЕСТВОВАТЬ. Это раздражает и просто злит. А «идеологи» тоже не могли не ощутить этот человеконенавистнический подтекст, хотя и боялись, а может быть, и не могли сформулировать свои ощущения – они же тоже ЛЮДИ.

Он снял мало, творческий путь был негладок, но оставался верен себе – и вполне естественно пришел к Стругацким, к тяжелому, горячечному интеллигентскому бреду фантастических «миров», в котором «трудно быть Богом». Ничего нового он, как выяснилось, своим опусом не хотел сказать: мы в это вросли, мы из этого не выберемся, «рабы не хотят снимать колодки»… Александр Иванов тридцать лет писал «Явление Христа», а этот – десять лет священнодействовал про дона Румату…

Всего-навсего один, но уже последний из путей «внутренней эмиграции»: кто в «серебряный век», кто в Древнюю Русь, кто в «иные миры»… Все же талант, дарованный ему, был слишком велик. Он соотносился с ушедшими советскими временами, в которых большие, цельные люди делали большие дела, а в мире спекулянтского жлобья любой талант скурвится, изойдет на мыло, триллеры, перформансы.

Закономерно, понятно, в сущности, простительно. Для «Ленфильма» этот опус оказался, кажется, спасительным. «Трудно быть Богом» будет доснимать сын. И доснимет.

Сам режиссер, как говорят, свои фильмы не смотрел – во всяком случае, эпохального «Хрусталева». Но – зрителей было и будет много. Ибо в эпоху распада очень многие видят мир именно таким: черно-белым и грязным. Даже если вполне различают цвета. Ибо человеконенавистничеством пропитано все. Так легче существовать в комфорте мегаполисов.

Но вот какая штука-то: от того, что, к примеру, российский интеллигент свихнулся от мегаломании, причудливо прорастающей в страх бессмысленного бытия, не останавливается движение созвездий, солнце и луна не сходят с небесного свода, море не перестанет ударять в твердь, рыба по-прежнему плещется в водах великих рек, в омутах озер и тихих прудов, в лесах петляют звериные тропы, пустыни дышат прозрачным жаром, кораллы медленно прорастают в теплых морях, северное сияние переливается разноцветными всполохами…

Во всем этом и есть Бог, которым не просто трудно, невозможно стать и не надо даже пытаться, но можно и должно ощутить в себе его частицу и всю жизнь пытаться постичь его величие. И тогда отделится свет от мрака и будет светом, а не бликами в психопатических видениях. И даже стоя по щиколотку в грязи, человек ощутит запах многажды перепаханной и политой кровью земли своих предков.  

И в этом – истинном мире, а не в мире видений разлагающегося интеллигентского разума, человек найдет свое место и будет любить человека, просто любить, не декларируя свою любовь. И скажет снова «Дорогой мой человек». Не знаю, на каком языке и где, но скажет. В конце концов, «человечество» - это не выродившийся «золотой миллиард» с его перформансами и «базонами».

Рано или поздно, «грязная эстетика» испарится с этой земли. Возможно, и будет выжжена вместе с ее носителями, поскольку пустила глубокие корни. Ибо хватит бесчестить землю «видениями» своих заблудших душ, а то и душонок. Она того не заслужила. Даже если перестанет быть нашей землей.

Все проходит, и это пройдет. И вот ради того, чтобы это прошло, жить стоит.

Мир праху. Он сделал, что мог. Его будут долго помнить. Он был в том времени, которое его сотворило, и которое он творил.

Subscribe

  • Перспективы.

    Пока в Петербурге с ловкостью местечковых наперсточников переводят 15 000 животрепетных душ, пораженных вирусом ПОСЛЕ зелья от Гинцбурга, а бравые…

  • Надругательство.

    Вчерашний петербургский скандал с саботажниками святой вакцинации, если судить по первым сообщениям новостных программ, не столько возмутил, сколько…

  • Гирю распилили. Паниковские ложатся на землю.

    Одновременно с грозным разрешением работодателям "отстранять непривитых" - пришло ожидаемое сообщение аж из Гвианы и Франции. Заразность…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments